В безмерной разности теряться...

Державин

 

 

* * *

Июльских облаков скульптурная лепнина,

небесные клубы, белейшее руно,

сквозная бирюза, песок горячий, глина,

под радужной дугой земли глазное дно.

 

Ветхозаветный прах тридцатого колена,

как солнечная пыль единственного дня.

Ахейские мужи, прекрасная Елена…

Чуть-чуть бы и застал Троянского коня

 

на берегу морском. В плену палеозоя

остаться мог навек, как муха в янтаре, -

в немыслимых слоях известняка и зноя…

Ну что ещё сказать о том календаре?

 

Всё то, что вне его, недолговечней блица.

Из саблезубой тьмы глухой протяжный рык.

Ракушка под рукой - та самая крупица,

невиданных эпох невероятный стык.

 

Качнулась колыбель… век бронзовый, железный,

век золотой… Держись! - вот библия, вот миф.

И облака вверху вне времени, над бездной.

Увидишь их, в любой момент глаза открыв.

 

 

 

Возвращение

Обычный дом среди других

таких же блочно-типовых,

пятиэтажных,

 

с пожарной лестницей. По ней

всё выше, выше, всё быстрей...

Всё, что однажды

 

случилось, не перестаёт...

В безбрежный чистый небосвод,

туда, где птицы,

 

шагнёшь, забыв, что крыльев нет.

В зрачки ударит яркий свет,

зальёт страницы,

 

шероховатый шифер крыш,

где ты по-прежнему стоишь

на самой кромке,

 

в начале неизбежных дней,

где догоняя голубей,

бумажный в небо рвётся змей

на леске тонкой.

 

 

 

У озера

Обойтись без булавок, иголок,

без пронзающих насмерть заноз.

Летний полдень стремительно долог.

Воздух молнии синих стрекоз

прошивают бесшумно, штрихами

покрывая поверхность воды.

 

Вместо марли пленить бы стихами

кружева шелестящей слюды,

тонкий трепет летучих мгновений,

чтоб потом, завершая свой путь,

с лёгким сердцем с последней ступени

в тёмный омут без страха шагнуть.

 

 

 

* * *

Время крупных полосатых ягод.

Солнечных трудов апофеоз.

Алой раной сахарная мякоть

привлекает плотоядных ос.

 

Плод земли – весёлый крутолобый,

словно мяч, скатившийся с небес.

Предвкушая право первой пробы,

выбирай, прикидывай на вес.

 

Поторгуйся (на базаре всё же),

чтобы не обидеть продавца

с маслянистой желтоватой кожей

среднеазиатского лица -

 

одного на всех. Меняй местами:

Тамерлан, как ни крути, - Тимур

в ожиданье добровольной дани

возле кочевых фруктовых фур.

 

Покрупней из золотой соломы

выкатит ещё один – хорош! -

отгоняя хищных насекомых,

с нежным хрустом всаживает нож.

 

Слишком полон плотью человечьей

пыльный потный караван-сарай.

Золотоордынское наречье

режет уши, плещет через край.

 

 

 

К фотографии

Телефон, похожий на «Победу»,

на послевоенное авто.

Дух вещей, сопутствующий следу

времени.

Двубортное пальто,

воротник каракулевый гладкий.

под рукой. С отцовского плеча

виден город в праздничном порядке,

утонувший в море кумача.

Вкрадчиво-упругие рессоры,

уличных огней вечерний рой,

легковой осенних листьев шорох

где-то ближе к финишной прямой.

Где-то у детсадовской ограды,

где-то на полях календаря

соловья мобильного рулады,

воздух разрывающие зря.

 

Извини, малыш, того, кто вышел,

прихватив, как плащ, твою судьбу,

а теперь как будто бы не слышит,

не доступен, не берёт «трубу».

 

 

 

* * *

Памяти Матвея Ананьевича Копкина

 

Вместо чёрной маруси мог быть расписной тарантас,

конфискованный у кулака мироеда,

на котором нечистая сила в полуночный час

подкатила к избе по наводке соседа.

 

До архивных раскопок не знали, что именно так:

по велению ирода шли разнарядки,

на местах дополнялись. Опричная свора во мрак

уносилась людские пропалывать грядки.

 

Вороной, рыжий, белый и бледный… библейская весть,

дикой конницей полубезумного Стаха

меря вёрсты российские, необъяснимую месть

упреждала волной вездесущего страха.

 

Прикрути-ка скорей керосиновой лампы фитиль.

Осторожнее! - траурный бархат нагара

не задень… осыпается жирная чёрная пыль.

Дрогнет дверь, потрясённая грубым ударом.

 

На крыльце деревянном подкованный топот сапог.

Сколько времени надо собраться с вещами?

Возле печки в углу наготове заплечный мешок.

Только где взять слова для бесслёзных прощаний?

 

До рождения двадцать три года… И мне, отродясь

не видавшему прадеда, видится снова:

золотой лист кленовый впечатан в осеннюю грязь

сапогом людоедского тридцать седьмого.

 

 

 

* * *

Своего коня отыскал и я –

узкомордый череп, дождём промытый.

Посерела кость, уползла змея.

По всему: откинул давно копыта –

 

не Пегас, понятно, не Буцефал,

гарцевал который у стен Дамаска.

С мужиком на пару весь век пахал

Росинант российский - Серко, Савраска.

 

Надрывая жилы, тянул соху.

В борозду ушли золотые зёрна.

Только ты пока ещё наверху –

не успел уйти под защиту дёрна

 

по примеру прадедов. «Ой мороз…»

испокон веков согревает душу.

Под листвой опавшей среди берёз

рядом ляжешь, очередь не нарушив.

 

Выйдя ранней осенью по грибы,

растворишься в шорохе листопада

рядом с тихой вехой своей судьбы,

за околицей своего Царьграда.

 

 

 

* * *

Осень чистым золотом оплатит

памяти невольные долги.

А ведь ты застал ещё полати

в настоящей деревенской хате.

Вот такие, братец, пироги!

 

Занавески ситцевой изнанка.

Жизнь при свете гаснущих лучин -

кружевница, барышня-крестьянка.

На Байкале станция Слюдянка,

золотистый омуль, Баргузин.

 

Решето, залитое до кромок,

животворной тяжестью воды.

На соломе топчется телёнок.

Сразу и не врубишься спросонок,

не узнаешь прошлого следы.

 

Где уж хвастать родословной сагой!

Дед да прадед – дальше хоть убей.

С беспримерной доблестью «Варяга»

лист кленовый пятипалым флагом

замирает у родных корней.

 

 

 

* * *

Прогуляемся до «Скорохода»,

на ночь глядя, пройдём, не спеша.

Под расшитым шатром небосвода

молодеет – ты помнишь? – душа.

 

Этот звук из распахнутых окон –

то ли плач, то ли пьяный надрыв,

то ли чёрная музыка Блока

на рекламный распалась курсив?

 

Всё смешалось, как в доме Облонских.

Мы по-своему или как все?

Сонный сумрак на улицах омских,

ожидание на полосе

 

отчуждения. После распада –

по течению мутной реки.

В скользком пластике еврофасада

«ой да степь» азиатской тоски

 

заблудилась. На молниях боты

здесь когда-то повышенный спрос

диктовали. Не будь идиотом,

отвернись, не показывай слёз.

 

Всё равно их окажется мало,

на всемирный не хватит потоп.

Невозможно начать всё сначала

в обречённых ущельях хрущоб.

 

 

 

Домофон

Не ломись, дедуля, на магните

эта дверь. На кнопочку дави.

Кто бы знал, что до таких «открытий»

дотянуть придётся? – Селяви.

С электронным поравняться веком

и остаться навсегда чужим,

среди прочих лишним человеком,

бормоча какое-то «сим-сим».

 

Не привыкнув к этим новым штукам,

ждёшь, когда уже наверняка

оборвётся тихий промежуток

музыкой контрольного звонка.

Уступив в неравном поединке,

сам себе скомандуешь: пора!

Ну, а там уж проще – по старинке

постучишься, вызовешь Петра.

 

 

 

День космонавтики

Что мог делать в тот день? – спать, мусолить соску,

на правах младенца сопеть, зевать…

 

Через сорок пять подойдя к киоску

с лаконичной надписью «Роспечать»…

Вдруг дошло, что светлое наше завтра –

только тусклый отблеск былых побед.

Фотография первого космонавта,

знаменитый звёздный его портрет,

где улыбка…Чем на неё ответить?

Желтоватой мутью в «глазах газет»?

Тем, что меньше стало нас на планете,

ни страны, ни флага, тех прежних, нет?

 

Чем ещё гордиться? Какими вехами?

Ожерельем бряцающих свобод?

Отводя глаза, бормоча: приехали! –

как в тупик упрёшься, - тоска берёт.

Крупным красным шрифтом, убойным клином:

«Примадонна в ЗАГСЕ!». Какой контраст

с «Человеком в космосе», с той лавиной

ликованья: он же один из нас!

 

Что теперь имеем? – В желтушных прелестях

пожилой «Комсомолки» особый шарм.

Пародист молоденький заневестился.

И его обрекли покорять плацдарм

вслед за многими. И какая сила

лепит эти головы? Боже мой! –

Олигарх с гримасою гамадрила,

брюхоногий карлик – уже герой.

Депутат-аграрий с простым, как вымя,

не сказать лицом… Что-то тут не так.

Неужели таких выбирает время,

убивая звёзды, сгущая мрак?

 

Баю-бай, малыш, жизнь тебе подарена,

как трава и солнце, как дождь и снег.

Я куплю газету с лицом Гагарина,

по нему мы вспомним ХХ-й век.

 

 

 

* * *

Апрельских дней обугленная нить.

Пространство, именуемое парком

черным-черно. И кое-где дымить

всё продолжает. Скрюченным огарком

торчит неопалимый прежде куст,

не одолевший огненного брода.

Душа, как птица, падает без чувств

в глубокую прохладу небосвода.

 

Но снова ей вернуться суждено

сюда, где пни, осколки стеклотары.

Признайся, оглядевшись, что давно

египетской заслуживаем кары

за то, что продолжаем жить назло

всему живому, вроде развлеченья –

смотреть сквозь закопчённое стекло

на приближенье полного затменья.

 

 

 

* * *

Мобильник – орудие пыток.

Beeline , MTS , Teletwo .

Словесного хлама избыток

невольно ловить на лету

 

приходится: «Слушай, брателла,

проставиться было б не грех…»,

«…я тоже вначале хотела,

а он… ой, пока! – политех…».

 

Чужие распахнуты души,

покровы все сняты, табу.

По звуку имеющий уши

свою различает «трубу».

 

«Ну мама, я еду, ну хватит»,

«Мы в пробке на Красном Пути».

Предвидел ли это создатель

всемирной мобильной сети?

 

В маршрутке, на рынке, в аптеке,

на улице, в лифте – везде –

растерянные человеки

к друг другу взывают: ты где?

 

Действительно: где мы и где я?

В каком несусветном бреду?

Вдруг слышу ноктюрн Амадея…

Да -да… скоро буду… иду…

 

 

 

Сверчок

Забившийся в щель у порога,

нырнувший за тёплую печь,

впустивший домашнего бога

в свою монотонную речь,

хранителем станет ночлега,

невидимым стражем теней

плывущего в полночь ковчега

под звуки шарманки своей.

 

Какое уж там песнопенье! –

пиликанье парочки нот.

Незрячих зрачков откровенье.

Небес догорающих свод

зальёт воспалённым румянцем

последней вечерней зари,

когда свой изношенный панцирь

душа разорвёт изнутри.

 

 

 

Утром

Даже шторой нельзя защититься

от лучей, пробивающих ткань.

Разгораясь, трепещет жар-птица.

Расползается тьма-таракань

по углам полусонной квартиры.

Легче пуха, нежнее пера

сотворённая женственность мира,

обещанье любви и добра.

 

 

 

* * *

До парящей птицы подать рукой.

Воздух стынет среди ветвей.

Проплывает облако над рекой,

отражаясь по ходу в ней.

 

В эту воду дважды войти нельзя,

перейти невозможно вброд.

Жёлтый лист, в золотом луче скользя,

завершает свой перелёт.

 

По зеркальной глади недолго плыть -

по течению вниз и вниз.

Невесомая паутины нить

в глубине, уходящей в высь,

 

исчезает, тает… И что потом?

Пусть всего лишь одна строка

согревает осени светлый дом:

облака, листопад, река…

 

 

 

Ночной дозор

 

1

Луны оловянная бляха

надраена звёздным песком.

Спросонья какая-то птаха

плаксивым своим голоском

 

взяла пару нот и умолкла.

Ещё одна ночь на часах

в уплату служебного долга

в не столь отдалённых местах

 

проходит. Увы, уже нервы

ни к чёрту. Терпенья запас,

как в сказке, на тысяча первой

исчерпан… Контора! Атас! -

 

прокуренный голос из хора

сигналит в полуночный час.

Одно утешение: скоро

на выход, в отставку, в запас.

 

2

Не всё ли едино – по эту, по ту…

идти по земле, заполнять пустоту,

 

казённой кирзою выделывать скрип.

И чья тут вина, что попался в ощип,

 

как чучело в перьях? Который уж год

вживаешься в местоименье свобод.

 

По-прежнему вместе с гурьбой и гуртом

ворованный воздух безропотным ртом

 

хватаешь, как свой, в беззаконной толпе.

Ещё один круг по запретной тропе

 

осталось пройти. Фонари, фонари…

Идёшь вдоль забора, сжимая внутри

 

желанье рвануть на нетронутый снег.

Отпущенный срок, вычитаемый век –

 

всё разом смешалось, как жребий с судьбой.

Светлеющий дым над высокой трубой

 

развёрнут, как флаг. Как простой следопыт,

по небу полуночи ангел летит

 

с надкушенным яблоком спелой луны

над спящими с той и с другой стороны.

 

 

 

* * *

Памяти друга

 

1

Помнишь озеро Чусовое

и какие-то там Пески?

Ветер облако надувное

гонит прямо на поплавки,

шелестит камышом, осокой

по затопленным берегам.

Всё случится согласно срокам,

гулкой кровью прильёт к вискам.

 

А пока лезть в карман за словом

никакого резона нет.

Помолчим под небесным кровом.

Напоследок в закатный свет

вдруг ворвётся твоя удача,

золотой чешуёй горя,

жёлтым бликом в траве маяча

на исходе календаря.

 

 

2

Высыхают горючие слёзы,

остывают земные следы.

Но всё так же трепещут стрекозы

над поверхностью тёмной воды.

Тишина. Серебристые всплески.

Осторожнее – острый крючок!

Вот таким же на ласковой леске

подцепили тебя, дурачок.

На простую попался приманку.

Есть, красавец! Иди-ка сюда.

В небе, вывернутом наизнанку,

кистепёрая светит звезда.

 

Сквозь дыру в браконьерском капроне

свет скользит по теченью реки,

омывает прохладой ладони,

распустившиеся плавники,

на которых мы вышли на сушу

в несговорчивый воздух скупой

для того, чтоб бессмертную душу

испытать каменистой тропой,

ощущеньем отменного клёва -

жизнь, висящую на волоске,

сотворённую ради улова,

ради слова в грядущей строке.

 

 

 

* * *

Слепой торец, стена глухая.

упрёшься взглядом или лбом.

Энтузиастов, Круговая,

Бородина… А что потом?

 

Сам призовёшь себя к ответу

на риторический вопрос,

припомнив тех, кто канул в Лету,

с кем ты дружил, учился, рос.

Валера, Костя, Игорь, Коля,

(Чьё имя в завтрашней строке?) –

как будто на уроке в школе

вас к чёрной вызвали доске.

 

Первопроходцы! Вслед за вами

и мне… и я когда-нибудь ,

покончив навсегда с делами,

в неведомый отправлюсь путь.

 

Так вышло, что свои полвека

без вас я встретил. За окном,

как прежде: ночь, фонарь, аптека

на Заозёрной за углом,

 

луна-утопленница в луже –

полночный городской пейзаж.

Ушко игольное всё уже,

всё меньше шансов шиш на баш

 

махнуть, не глядя. Вышло время.

Потух фонарь, звезда горит.

Чернильно-угольные тени,

на жительство меняют вид.

 

 

 

* * *

Лысеют одуванчики седые,

летит по ветру невесомый пух.

Трав ы забвенья заросли густые –

полынь, крапива, лебеда, лопух.

Ограды угрожающие пики,

ржавея, охраняют ваш покой.

Среди листвы блуждающие блики,

движенье светотени кружевной.

 

О доблестях, о подвигах, о славе…

Мечты, мечты… летучий едкий дым.

Отходы ритуальные в канаве

с дежурной клятвой: любим и скорбим .

Близняшки – белки, вынырнув из чащи,

метнулись вверх, как два живых огня,

как ваши души, в солнечном, слепящем

пространстве убывающего дня.

 

 

 

* * *

Последнюю черту подводит високосный

слетающим с небес искусным серебром,

метельной полосой под фонарём раскосым,

мерцающим огнём за хвойным рукавом.

 

Молчать или шептать молитву многократно –

едино всё теперь. С поверхности земли

в рождественскую ночь, вручив билет обратный,

два ангела тебя под руки увели.

 

Белым-бело вокруг и чёрные провалы,

оставшись позади, уже не так страшны.

Есть странная игра – всё начинать сначала,

когда уже дошёл до ручки, до стены.

 

А дальше-то куда? На ледяном металле

глюкозы порошок, манящая пыльца.

Попробуй-ка! – друзья постарше подсказали, -

рахат-лукум зимы послаще леденца.

 

До сей поры во рту горячий привкус соли.

Всё будет хорошо… Не верится уже.

А если ничего не будет кроме боли,

то есть ли смысл стоять на этом рубеже?

 

 

 

* * *

Морозный пар родного декабря.

Его клубы, разорванные в клочья

парят в продрогшем свете фонаря

холодной самой, самой долгой ночью.

 

Шар голубой, остывший добела,

летит на свет мерцающих созвездий,

чуть накренясь, как полая юла,

твоей рукой запущенная в детстве.

 

Прозрачным пеньем полон небосвод,

панельный дом, картонная квартира.

за окнами которой снег идёт,

как в первый раз от сотворенья мира.

 

Бессонница... Привычка к ней давно

нас приучает в поисках былого,

не разжимая губ, смотреть в окно,

несказанное вспоминая слово,

 

черёмуху и майскую сирень, -

огромный куст вскипающей сирени -

и верить в то, что завтра новый день

прибавит пару световых мгновений.

 

Среди необитаемых планет

только одна цветущая, живая,

тому назад не важно сколько лет

подаренная выходцам из рая.

Двадцатый или двадцать первый век...

Грядущий год с нетронутой страницы

начать — проснуться, белый свет и снег

увидеть вдруг... и заново родиться.